Адвокат Вадим Клювгант, «The Moscow Times», 06.10.2009

оригинальный русский текст статьи

Профессиональный долг адвоката – защищать обвиняемых в преступлениях. Казалось бы, мне следует радоваться новому закону о «досудебных соглашениях» - ведь он должен открыть новые возможности для облегчения участи подзащитных. Но вместо радости - тревога. Попробуем разобраться, почему.

В мире институт «сделок с правосудием» (plea bargaining) известен: обвиняемый признаёт вину в менее тяжком преступлении, а обвинение прекращает его преследование за более тяжкое. В любой честной сделке всё должно быть прозрачно: взаимные обязательства, интересы сторон. Обвиняемый получает смягчение наказания, обвинение избавляется от необходимости доказывания вины, экономит свои время, силы и деньги налогоплательщиков.

Увы, в российском варианте всё не так.

Обязательства обвиняемого бескрайне широки, признания вины в совершённом преступлении недостаточно. Мало того: закон не применяется, если содействие обвиняемого следствию заключалось лишь в сообщении сведений о его собственном участии в преступлениях! Он должен в своём письменном ходатайстве указать, «какие действия он обязуется совершить в целях содействия следствию в раскрытии и расследовании преступления, изобличении и уголовном преследовании(!) других соучастников, розыске имущества…». Почему, чтобы получить снисхождение, преследуемый человек обязательно должен помогать преследованию других, ведь оно является обязанностью государства, финансируемой налогоплательщиками? Почему не признание вины в совершённом преступлении, а только донос является условием смягчения участи?

Встречных обязательств обвинения на этом этапе нет вообще, за одним исключением – рассмотреть ходатайство обвиняемого! При этом ходатайствовать надо перед прокурором, но первым будет рассматривать ходатайство следователь. И если захочет, может даже не показывать его прокурору, а отказать сам. Дальше прокурор: если захочет, тоже откажет. В обоих случаях нет ни критериев отказа, ни права обжаловать отказ в суде. Итак, обвиняемый должен письменно изложить всё, что знает о соучастниках и что сделает для их изобличения. Одно это может стоить жизни обвиняемому и его близким, а эффективность «мер государственной защиты» в наших условиях – особый и очень невесёлый разговор. Достаточно вспомнить историю, поведанную испанцем Вальдес Гарсией, о том, как он чудом остался жив, находясь «под защитой» Генпрокуратуры и МВД, активно добивавшихся от него именно изобличающих показаний против других «соучастников». Следователь и прокурор легко (не нарушая закон!) воспользуются полученной информацией по своему усмотрению и… откажут в соглашении. В условиях коррумпированности силовиков (не в обиду честным профессионалам!), их нацеленности на всемерное повышение «процента раскрываемости» это не напрасные подозрения, а суровые реалии. Закон и принят в первую очередь для «повышения раскрываемости», а его логика подсказывает, что участь обвиняемого государство мало волнует.

Даже преодолев эти нелёгкие барьеры, обвиняемому радоваться рано! При заключении соглашения конкретное решение о смягчении участи обвиняемого не принимается, не предусматривается даже твёрдого обязательства сделать это! Дело с признаниями и разоблачениями обвиняемого поступит в суд, а в соглашении лишь укажут «смягчающие обстоятельства и нормы законодательства, которые могут быть применены» (не «должны», а «могут»!) при соблюдении условий и выполнении обязательств, указанных в соглашении! Обвиняемый и в суде должен разоблачать, способствовать привлечению к ответственности других соучастников, а прокурор и судья будут оценивать: все ли обещания он выполнил, не умолчал ли о чём? Обязательным критерием оценки будут «преступления/уголовные дела, обнаруженные/возбужденные в результате сотрудничества»! Остальные критерии абсолютно субъективные: «характер и пределы содействия», «значение сотрудничества для раскрытия, изобличения, преследования…». Полное прокурорско-судейское усмотрение: захотят – признают характер важным, пределы широкими, значение большим, не захотят – не признают. (Интересно взглянуть на заключение экспертизы о коррупционном потенциале этого закона. Если, конечно, её проводили…)

И лишь если по итогам судебного разбирательства прокурор сочтёт, а судья согласится, что все условия и обязательства обвиняемым полностью выполнены, ему назначат смягчённое наказание.

Но это тоже не всё: если после назначения наказания «будет обнаружено(!)», что подсудимый умышленно солгал или сокрыл любые существенные сведения, приговор пересматривается. Кто, как это «обнаружит», докажет? Каковы критерии «существенности» и осознания её подсудимым? Ответов нет, только отсылка к другому разделу Кодекса, которая ещё больше запутывает: в том разделе три разные процедуры, ни в одной нет ни слова про эту ситуацию. Кто, как выберет, какую процедуру применить, неизвестно. Опять произвол людей в погонах. И постоянно занесённый «карающий меч» над головой сотрудничающего обвиняемого.
Как понимать эту законодательную новеллу? Шаг к верховенству права, гуманизм законодателя? Обострённое чувство долга правоохранителей, создающих условия для честного, законного изобличения опасных преступников (пусть и играя судьбами менее опасных и стойких)? Допускаю, голосовавшие за закон депутаты могли наивно думать именно так. Но боюсь, обе версии неверны. Позорные заказные (политические, коррупционные) дела, стремление любой ценой «раскрыть» громкие преступления, безобразные пытки, шантаж – такие ассоциации вызывает новый закон. Всё это было и без него. В России, в мире долго будут помнить рассказ Василия Алексаняна о циничных бесчеловечных попытках следователей добиться от него «показаний, изобличающих других соучастников, способствующих обнаружению новых преступлений». Умышленно лишённому в тюрьме неотложного лечения смертельно опасных заболеваний, ему предложили сделку: нужные следствию показания в обмен на жизнь.

Это лишь самые известные примеры преступного беспредела. До сих пор не было прикрытия, позволяющего легализовать его, придать законный вид. Теперь оно есть, хотел того законодатель или нет. Осознавать это очень тревожно.